Только пепел знает, что значит сгореть дотла.
Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед:
не все уносимо ветром, не все метла,
широко забирая по двору, подберет.
Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени
под скамьей, куда угол проникнуть лучу не даст.
И слежимся в обнимку с грязью, считая дни,
в перегной, в осадок, в культурный пласт.
Замаравши совок, археолог разинет пасть
отрыгнуть; но его открытие прогремит
на весь мир, как зарытая в землю страсть,
как обратная версия пирамид.
"Падаль!" выдохнет он, обхватив живот,
но окажется дальше от нас, чем земля от птиц,
потому что падаль -- свобода от клеток, свобода от
целого: апофеоз частиц.
Вообще, это выражение "только пепел знает, что значит сгореть до тла" - очень талантливо, хотя и не без иронии: сразу вспоминается анекдот, что только людоед может сказать, хороший ли у человека вкус. И дальше вплоть до "потому что падаль - свобода" - всё это действительно ощущение любого "забытого поколения".
Моё отношение к Бродскому очень двойственное, мне, с одной стороны, кажется, что он написал тучу откровенной графомании, которая нужна и интересна только бродсковедам (впрочем, такая прослойка паразитов, перетрясающих матрасы гения в надежде, не завалялся ли там очередной черновичок, складывается вокруг любого дарования первого ряда). С другой стороны, мне, опять же, кажется, что Бродский - некрофил и мизантроп, который ненавидел людей, воспевал вещи, умирание, пыль. Здесь он, конечно, абсолютно укладывается в англосаксонскую традицию (русским, даже на пике популярности декадентства, "мировая скорбь" и прочие меланхоличные позы удавались плохо). А вот финал "Гамлета" - "Похоронный марш. Уходя, уносят трупы, после чего раздаётся пушечный залп" - очень даже бродское настроение. Жаль, что Бродский не переводил Шекспира. С третьей же стороны, тексты Бродского, мёртвые и депрессивные, очень ложатся на такие же мёртвые и депрессивные настроения. В меланхолии я всегда вспоминаю какие-нибудь стихи Бродского, что нибудь вот в таком духе (тоже нравится):
1
Мы не пьем вина на краю деревни.
Мы не дадим себя в женихи царевне.
Мы в густые щи не макаем лапоть.
Нам смеяться стыдно и скушно плакать.
Мы дугу не гнем пополам с медведем.
Мы на сером волке вперед не едем,
и ему не встать, уколовшись шприцем
или оземь грянувшись, стройным принцем.
Зная медные трубы, мы в них не трубим.
Мы не любим подобных себе, не любим
тех, кто сделан был из другого теста.
Нам не нравится время, но чаще -- место.
Потому что север далек от юга,
наши мысли цепляются друг за друга.
Когда меркнет солнце, мы свет включаем,
завершая вечер грузинским чаем.
2
Мы не видим всходов из наших пашен.
Нам судья противен, защитник страшен.
Нам дороже свайка, чем матч столетья.
Дайте нам обед и компот на третье.
Нам звезда в глазу, что слеза в подушке.
Мы боимся короны во лбу лягушки,
бородавок на пальцах и прочей мрази.
Подарите нам тюбик хорошей мази.
Нам приятней глупость, чем хитрость лисья.
Мы не знаем, зачем на деревьях листья.
И, когда их срывает Борей до срока,
ничего не чувствуем, кроме шока.
Потому что тепло переходит в холод,
наш пиджак зашит, а тулуп проколот.
Не рассудок наш, а глаза ослабли,
чтоб искать отличье орла от цапли.
3
Мы боимся смерти, посмертной казни.
Нам знаком при жизни предмет боязни:
пустота вероятней и хуже ада.
Мы не знаем, кому нам сказать "не надо".
Наши жизни, как строчки, достигли точки.
В изголовьи дочки в ночной сорочке
или сына в майке не встать нам снами.
Наша тень длиннее, чем ночь пред нами.
То не колокол бьет над угрюмым вечем!
Мы уходим во тьму, где светить нам нечем.
Мы спускаем флаги и жжем бумаги.
Дайте нам припасть напоследок к фляге.
Почему все так вышло? И будет ложью
на характер свалить или Волю Божью.
Разве должно было быть иначе?
Мы платили за всех, и не нужно сдачи
Больше всего в своё время меня поразила история, которую очень любят рассказывать фанаты Бродского, как он в один прекрасный день вышел из класса и никогда больше не вернулся в школу. Позже университетские знакомые поведали мне другую историю о другом человеке, который так же в один прекрасный день вышел из дверей филологического факультета, сел на велосипед и уехал в Китай. Очень точный поступок, символический. Идеология Бродского мне представляется именно таким метафизическим индивидуализмом, постоянным бегством, уходом от любых коллективов, фракций, клик, ватаг, от "мест, где пьёт отребье", потому что такие места отравлены, - с той только поправкой, что для Бродского, в отличие от Ницше, отребьем были, как мне кажется, все, кроме его собственной персоны. "Мир ловил меня и не поймал", "не трогайте меня своими грязными лапами "и т.п. - понятные, в общем-то, настроения.
Только, увы, если Хармса мир действительно не поймал, то Бродский не избежал ни культа личности ещё при жизни, ни круга наглых агрессивных поклонников. А это, наверное, одна из самых печальных вещей, которая может произойти с таким человеком.
